воспаленными глазами. Первым его вопросом было:
—  Шибко бьют?
—  Жаловаться не станешь.
—  Так и у нас было: лупцевали, что надо. Только самому подноровляться надо. Тело не расслабляй, ребя. Когда бьют, ты руки сожми в кулаки и к груди прижимай — так печенкам легче. Главное, чтоб печенки не отбили. — Он достал  клочок мятой газеты, пошарил в карманах и, видимо, не найдя ничего, виновато спросил:— На цигарку нет ли у кого, ребя?
—  Меняю на пайку! — послышалось с верхних нар.
—  Давай, — и Ефрем торопливо стал рыться в своих лохмотьях.
Яков приподнялся, схватил его за руку:
—  Не смей! Не смей пайку!
—  Преследуют, что ли?
—  Дурак... умрешь без хлеба-то... — Яков протянул соседу тряпицу.
—  Не умру, сынок... табак будет — не умру... — Ефрем развязал тряпицу, взял дрожащими руками щепоть табаку, бережно свернул цигарку и, затянувшись, подсел к Якову. — Ежли, говорю, есть табак — не умру.